«Мы на годы опережаем по структурным реформам почти все страны региона»

«Мы на годы опережаем по структурным реформам почти все страны региона»

Пять лет назад Казахстан объявил об амбициозных планах по созданию Международного финансового центра в Астане (теперь Нур-Султан) — официально он открыт в июле 2018 года. О том, как изменилась его концепция, как казахстанский МФЦА становится региональным провайдером финансовых услуг на стыке проектов «Пояса и пути», Евразийского экономического союза и интересов российских компаний к проектам в самом Казахстане, “Ъ” рассказывает управляющий Международным финансовым центром «Астана» Кайрат Келимбетов.

— Год назад опубликована стратегия МФЦА, мы о ней писали. Понятно, что готовилась она еще раньше, в 2017 году. Корректировалась ли она за последний год и как?

— На самом деле идея прозвучала в середине 2015 года на уровне концепции, что нужно создать международный финансовый центр на базе физической инфраструктуры экспо. 2016–2017 годы и первая половина 2018-го ушли на создание законодательства, инфраструктуры, органов управления. В середине 2018 года была широкомасштабная презентация финансового центра — в июле, прошло действительно чуть больше года.

Вообще создание международного финансового центра — часть большой программы структурных реформ в Казахстане, его нельзя выделять из контекста. Структурные реформы связаны с диверсификацией экономики, с ее уходом от зависимости от цен на нефть. Основной смысл программы, которую мы называли «Сто шагов по реализации пяти институциональных реформ», был в создании конкурентоспособной юрисдикции — и в целом в Казахстане, и в отдельно взятом месте, международном финансовом центре. Реформы включают судебную реформу, приватизацию. И вот в рамках приватизации было принято решение, что она пройдет в основном на платформе нашей биржи МФЦА. Как раз в ноябре 2018 года у нас было первое размещение — 15% «Казатомпрома», двойной листинг: в Лондоне и у нас, 20% было у нас. Недавно они еще 3,8% размещали — уже почти 50/50. Порядка $129 млн было привлечено через платформу МФЦА для того, чтобы состоялось IPO или SPO «Казатомпрома».

Для нас очень важным в течение года было и размещение в апреле российской горнорудной компании «Полиметалл». Порядка $20 млн размещались — один из акционеров продавал свои акции. Важно, что компания, которая размещалась до этого и в Лондоне, и на Московской бирже, приняла такое решение. Я думаю, это хороший маршрут для всех таких компаний — совместных предприятий Россия—Казахстан либо российских предприятий, которые работают в Казахстане и в Центральной Азии. Они ищут фондирование для своих проектов, в том числе и на нашей платформе.

И еще одно знаковое событие — помимо выпусков различных еврооблигаций Министерства финансов, облигаций национальных компаний, фонда «Самрук-Казына» очень было важно, что у нас разместился крупнейший частный банк в стране — Халык-банк. Тоже двойной листинг был — на нашей бирже и в Лондоне. И тоже существенный объем — cвыше $65 млн было привлечено через нас. Итого в целом было привлечено свыше $200 млн — в разы больше, чем за многие годы до этого.

Поскольку мы были зарождающейся юрисдикцией, первые полгода ушли на разгон, а вот уже начиная с апреля-мая этого года правительство создало специальную структуру — Координационный совет, который возглавляет сам премьер-министр. Мы стали членами этого совета, мы стали элементом экосистемы привлечения инвестиций в Казахстан. Крупные инвесторы, которые приходят к нам, а особенно те, кто предпочитает (и больше знаком) с англо-саксонской правовой регуляторной средой, создают соответствующие специальные компании, SPV, или холдинговые структуры на платформе МФЦА — для того, чтобы дальше уже создавать дочерние предприятия в тех регионах Казахстана, где они непосредственно будут реализовывать проекты. Все больше и больше компаний сейчас готовятся заходить через платформу международного финансового центра — не только финансовых, речь идет о любых инвестициях, в любой сектор экономики.

В июле этого года, уже 2019-го, как раз когда мы год праздновали, у нас состоялся совет по управлению МФЦА. В соответствии с конституционным законом его возглавляет президент республики Казахстан. Касым-Жомарт Кемелевич Токаев провел этот совет — в него, кстати, входят два представителя РФ — это Герман Оскарович Греф и Аркадий Юрьевич Волож. Мы себя позиционируем как финансовый центр нового поколения — то есть цифровой финансовый центр. То, что мы хотим выстроить, очень дружественно по отношению к новым технологиям, поэтому у нас такие члены совета.

— К новым технологиям мы вернемся. Давайте сразу поговорим про common law и юрисдикцию. Россия в свое время пыталась строить МФЦ в Москве, рассматривала возможность применения британского права, но отказалась от этой идеи. Казахстан тем не менее будет ее применять. Почему все-таки было решено, что нужно британское право, и как оно показало себя за последние полтора года?

— Я помню это обсуждение Московского финансового центра, мы тоже пытались создать финансовый центр в Алма-Ате. И тогда частично обсуждался common law, говорилось, что должен быть некий суд, как институт разрешения споров, который независим от существующей системы — или, по крайней мере, высоко поставлен в ней. Был создан специализированный суд в Алма-Ате для регионального финансового центра — но в иерархии он был на минус третьем уровне, и все плюсы и минусы существующей судебной системы относились к нему в той же степени, как и ко всем другим ее звеньям. Этот элемент судебной реформы тогда не получился.

Поэтому в нашей реформе «100 шагов» сейчас Верховный суд и Минюст совместно с гражданским обществом реализуют очень большую судебную реформу. Она не делается за одну ночь — но важно, что проблема идентифицирована. Дальше можно ждать эту реформу долгие годы — а пока взять и построить центр оказания правовых услуг, который прямо сейчас, 24 часа в сутки, оказывает услуги мирового класса — руками людей, которые имеют репутацию мирового класса. Мы анализировали инвестиционный климат в Казахстане — мы достаточно успешную работу провели по привлечению инвестиций за последние 25 лет, порядка $300 млрд было привлечено — и заметили две вещи. Во-первых, мы привлекали инвестиции и заключали контракты — production sharing agreements или сервисные контракты — по сути уже по английскому законодательству. Контракты с крупными инвесторами в сфере нефти и газа или выпуск еврооблигаций Министерства финансов — уже соотносились с принципами и нормами английского общего права. И когда мы уже понимали, что нужно второе поколение улучшения инвестиционного климата, то главные два вопроса были — как обеспечить узнаваемость и предсказуемость законодательства. 10 из 13 финансовых центров и четыре самых больших — Гонконг, Сингапур, Лондон, Нью-Йорк — так или иначе пользуются общим правом. Оно у них разное — нью-йоркское, лондонское, сингапурское, но принципы одни. И они отличаются от того, чем пользовались мы здесь — советским, постсоветским законодательством, а оно ближе к европейскому с германскими акцентами. Все новые финансовые центры, которые создавались за последнее время — 15 лет назад Дубай, 10 лет назад Катар, пять лет назад Абу-Даби — воспользовались такой новой фишкой: внутри совершенно чуждого общему праву законодательства они создавали правовой анклав.

Когда мы поставили этот вопрос ребром и сказали, что без этого все наши упражнения не будут эффективными, конечно, вся наша правовая среда была в легком недоумении. У нас шла конституционная реформа — нам просто повезло исторически, ведь не каждый день проходит конституционная реформа. Она была посвящена определенной децентрализации структур управления, и обсуждался в том числе и этот вопрос. Было много споров. Не так много людей было за, я мягко попробую выразиться. И это было политическое решение первого президента, я бы даже сказал, смелое геополитическое решение: внутри нашего региона предложить внедрить нормы общего права. Оно может кому-то нравиться, а кому-то не нравиться — но оно работает в большей части того бизнес-пространства и тех бизнес-трансакций, которые соединяют нас с внешним миром. Это ретроспективный анализ. Есть и перспективный: именно это право позволяет внедрять наиболее инновационные технологии, новые разработки, четвертую индустриальную революцию. Без этого можно обойтись — но если это есть, это поднимает тебя на другой уровень общения.

Второй большой вопрос был — а судьи кто? Понятно, что у нас сейчас нет и в ближайшее время трудно ожидать появления казахстанских судей, которые могли бы работать в общем праве. Мы пригласили ведущих высших британских судей во главе с лордом Вульфом, который вообще делал правовую реформу Великобритании, потом работал в Гонконге и Катаре. И у нас есть команда из девяти судей — мы ее назвали для себя dream team. Эти люди — авторы учебников по общему праву, ведущие руководители факультетов права Кембриджа и Оксфорда, люди, которые имеют репутацию тех, кто осуществлял судопроизводство во всех юрисдикциях общего права. Но мы понимаем, что через 10–20 лет нам нужны уже свои судьи — и мы видели, как в тех же Эмиратах за такой период были подготовлены соответствующие специалисты. Мы сегодня берем студентов последних курсов юридических факультетов наших университетов — и они проходят дополнительную сертификацию, все эти судьи и другие специалисты читают им лекции. У нас много людей учится в школах права за рубежом — и я думаю, в перспективе мы получим и казахстанского судью.

Но все-таки наш суд сфокусирован на коммерческом и контрактном праве, это не все в целом право, а коммерческое и контрактное, и суд носит характер разрешения инвестиционных диспутов — они называются dispute resolution authorities. У нас их два типа. Один — это суд очень дорогой и очень публичный, мы все помним эти знаменитые лондонские процессы наших соотечественников. Кстати говоря, процентов 40 клиентов суда высоких инстанций в Лондоне — это сами британцы, на втором месте Россия, на третьем месте Казахстан — у нас достаточно существенная доля получения этих услуг. И мы подумали: раз все равно уже столько денег платится и будет платиться, почему бы не открыть центр по предоставлению услуг ближе?

Опять же суд — это публично, но есть такая функция, как арбитражный центр, что непублично и гораздо дешевле. У нас работает порядка 30 арбитров. Арбитры всегда по выбору (есть представители и Казахстана, и России), они имеют международную сертификацию и могут оказывать эту услугу. Плюс есть еще более дешевая опция — это медиация, когда достигается полюбовное перемирие или согласие.

Свой центр мы позиционируем в Казахстане, в городе Нур-Султан. До сегодняшнего дня, как правило, эти арбитражные инстанции находились в Стокгольме, Париже, Лондоне и Сингапуре. Мы — в радиусе двух часов лета от любого города-миллионника европейской части России, регионов Сибири и Урала — а также всех других центральноазиатских стран. И плюс мы — дружественная русскоязычная среда. Не надо лететь далеко, можно прилететь без визы и получить те же услуги у тех же либо английских судей, либо международных арбитров. А когда это еще и часть большой экосистемы, где есть финансовый регулятор, где есть возможности структурирования своих активов, конечно, это добавляет доверия этой системе.

— Традиционно для России и Казахстана международный финансовый центр — это Лондон. Какие проблемы могут решить в МФЦА люди, которые не могут их решить в Лондоне? Кроме чисто казахстанских проектов что может быть нужно человеку, который живет в Лондоне, не важно, казахстанский у него паспорт или русский?

— Понятно, что есть ведущие центры, которые так или иначе покрывают своими услугами нашу территорию. До создания центра в Астане это был Лондон, Москва, Стамбул, Дубай — у каждого была своя ниша. И понятно, что с Лондоном в нашей части мира очень трудно кому-то сравниться. Лондон — законодатель мод с точки зрения финансового регулирования, с точки зрения структурирования сделок, с точки зрения объема ликвидности, который там крутится. Но не боги горшки обжигают. Мы увидели, что в первые годы все те наши компании, которые проходили листинг в Лондоне и были на IPO — у них в принципе ликвидность не была такой уж большой. И мы заметили, что у многих финансовых центров, региональных или даже локальных, ликвидность на те активы, которые находятся физически на территории этой страны, всегда больше — и интерес больше, чем где-то там в Лондоне — хотя это всегда заманчиво, это определенный стандарт качества. В этом смысле соответствовать лондонскому стандарту качества все постсоветское пространство просто не может. Это философский вопрос: хотим ли мы к этому стремиться? Но даже если и хотим, должен быть некий промежуточный пункт: и по времени, и по географии.

Для нашей части мира… мы таргетируем два кольца. Первое (это наше Садовое) — это Центральная Азия, пять постсоветских центральноазиатских стран. Второе — это в целом все наше постсоветское пространство, а точнее, его такие важные части, как Евразийский экономический союз. Потому что союз начал создавать наднациональные надстройки — что, наверное, правильно с точки зрения торговых войн. Одной стране, особенно маленькой, трудно во всем этом выживать — а если ты часть некоего общего торгового и инвестиционного пространства, это упрощает жизнь. И в этом смысле, на мой взгляд, МФЦА — это такой пилотный проект, который показывает, что надо не только централизованным юридически-бюрократическим путем двигаться, нужны и некие наднациональные надстройки на анклавы, которые позволяют всем двигаться. Наш центр — не только для Казахстана, но и для всего региона Центральной Азии. Мы понимаем, что мы на годы опережаем по структурным реформам почти все страны региона. Но эти страны тоже нуждаются в инвестициях — такой win-win, мы как бы оказываем им услугу и создаем некую свою новую компетенцию.

Итак, второй круг — это все постсоветское пространство, включая страны Каспийского региона, возможно, Монголию. А есть еще такая большая инициатива, про которую мы отдельно поговорим, называется «Один пояс — один путь». Для нас — это возрождение Шелкового пути. У нас очень мощная связь с азиатскими рынками через Китай.

Вообще в целом мы себя позиционировали в первые годы — в МВФ, Всемирном банке и EBRD — как какая-то часть Восточной Европы плюс-плюс с точки зрения разделения труда и структурных реформ, к которым мы стремились (как те, которые провели Польша, Венгрия, Чехия). Теперь эта часть уже обособилась, уже еврозона. Мы не рассматриваем себя как часть еврозоны — мы часть Евразийского экономического союза. Но с другой стороны, если смотреть на 100 лет вперед, то мы часть большой Great China Economics. Китай, Гонконг, Сингапур, Юго-Восточная Азия, ну и мы как Евразийский экономический союз. С этой точки зрения мы — нечто новое для регионального сообщества. Мы не говорим, что это какая-то монополия, более того, мы всячески стремимся, чтобы интерес зародился во всех наших странах-соседях. То есть мы видим, что в том же Узбекистане сейчас специальную экономическую зону «Навои» вроде как хотят по этим принципам сделать. И в целом есть интерес. Мы видим, что в Баку, по-моему, новый морской порт на этих принципах, в Грузии… Вообще, если вспомнить историю Шелкового пути — это была идея торговых хабов, и чем их было больше — тем безопаснее добираться.

То есть, возвращаясь к вашему самому большому вопросу, что у нас есть, чего нет в Лондоне. Все-таки Лондон — это некий финальный пункт любой инвестиции — она рано или поздно через него пройдет, но нужен местный, локальный и региональный маршрут.

— Естественно, в России многие будут воспринимать — и воспринимают — МФЦА как место, где иначе формулируются санкционные риски для российской юрисдикции. Что вы на это отвечаете людям, которые спрашивают вас: «Можем ли мы этим воспользоваться?»

— Поскольку у нас практика только нарабатывается, мы находимся в очень интересной ситуации. По тем или иным вопросам наши соседи — Россия, Китай — находятся в каком-нибудь списке. Понятно, что все это заставляет работать юристов достаточно скрупулезно. Мы знаем, что в той же России большая юридическая практика наработана: как быть compliant со всеми теми вопросами, которые поступают. Поэтому однозначного ответа на этот вопрос нет. К каждому специфическому случаю мы подходим в соответствии с теми мировыми трендами и регуляторными требованиями, которые к нам сегодня предъявляют. Одно из них — это требование ОЭСР не быть налоговой гаванью (местом для отмывания денег). Мы часть всех глобальных инициатив, к которым Казахстан присоединился. И у нас нет политики, которая противоречит в целом казахстанской внешнеэкономической деятельности.

— «Один пояс — один путь». С точки зрения рынков капитала есть внутренний китайский рынок капитала, который внешние проекты «Пояса и пути» предполагает обслуживать шанхайской бирже, и есть коллективные инвестиции, внешние международные инвестиции, с которыми более или менее хорошо работает Гонконг. А какова ваша роль?

— «Пояс и путь» — это глобальная инициатива, которая, я считаю, уже не должна рассматриваться как чисто китайская — это международная инициатива в нашем регионе, которая инициирована, кстати, в городе Нур-Султан в 2013 году. Для Центральной Азии она исторически очень понятна. Для Центральной Азии восстановление Шелкового пути, вот этой связанности, возможность быть частью этих торговых потоков — это не только естественно, но и очень важно. Альтернатива — оставаться, скажем так, в изоляции, вне доступа к ведущим торговым потокам и финансовым потокам.

Гонконг — это ворота в целом в Китай и особенно в его центральную и восточную часть, это путь, который связывает китайских инвесторов или китайские компании со всеми зарубежными партнерами. Шанхай — это, скажем так, внутренний финансовый центр, который в перспективе тоже планирует стать достаточно глобальным. Разница между ними заключается в том, что Гонконг работает на понятных принципах англосаксонского права, а Китай работает на внутреннем законодательстве. Еще есть Шэньчжэнь, есть Пекин, есть Гуанчжоу. И порядка трех-четырех финансовых центров только Китая входят в первую двадцатку мировых финансовых центров. Мы пока находимся в середине этой сотни. Для нас, конечно, актуально быть в топ-30–40, чтобы себя позиционировать, поскольку мы новый финансовый центр.

Но и Шанхай, и все восточные города Китая обслуживают морское побережье Китая и наиболее развитую часть страны. Понятно, что есть диспропорции в развитии — и Китай сегодня заинтересован в развитии своих западных провинций. Не только Синьцзяна, но и того, что находится на западе от Чунцина, это ближайший к нам крупный китайский город. И здесь есть две инициативы. Одна — это «Go West», то, к чему китайское правительство призывает и частных инвесторов, и само активно развивает западную часть, инкорпорирует ее, снижая, наверное, имущественное неравенство. А вторая — это то, что они вместе с Сингапуром пробивают сейчас, «Север—Юг» — большая инициатива, которая и вот эту часть будет выводить быстрее в остальной мир, нежели традиционный путь быстрыми поездами на восток; все-таки страна очень большая.

Поэтому для Китая, я думаю, очень важно восстановить окно в Центральную Азию, преодолеть вот это узкое горлышко, где наше постсоветское наследство осталось. Это очень важно, потому что в принципе есть резоны для выстраивания торговых потоков между Восточной Европой и Западным Китаем, для этого есть пространство. Одно дело, когда это будет чистый транзит, и другое — когда это будет транзит с элементами использования этих потоков. Мы в этой части, во-первых, хотим принять очень активное участие в создании физической инфраструктуры и первого поколения, и второго поколения; какую-то большую часть Казахстана, если честно, построить за свой счет, поскольку обладаем такими ресурсами. Не впадая в какую-то долговую зависимость от кого бы то ни было — это стратегия Казахстана. И понимая, что у многих стран есть и опасения, и недостаток средств, мы могли бы помочь и в рамках Евразийского экономического союза: у нас есть Евразийский банк развития — инструмент, который, кстати, располагается в МФЦА,— и другие институты, такие как ЕБРР, АБР. Диверсифицировать базу фондирования создания инфраструктур, которая нам всем нужна. Это одна часть.

Вторая часть, которая уже приближается, это создание не только физической инфраструктуры, но и цифрового «Шелкового пути», то, что называется «новые финансовые технологии», «новые цифровые технологии», все вот эти разработки четвертой индустриальной революции. Это то же, что во всех странах сейчас активно развивается: в США, в Китае, в Евросоюзе. Мы хотели бы, чтобы определенную роль Казахстан в этом сыграл.

— В отличие даже от региональных финансовых центров, желание стать хабом для финтеха, для индустрии 4.0 и так далее есть везде. Мы видим, что Белоруссия, которая также в ЕАЭС, несколько раз заходила в эту тему, где-то даже удачно. Для кого вы можете предложить услуги по экспериментальному регулированию? Чем Казахстан может быть для компаний, которые что-то ищут и не находят в других юрисдикциях?

— Вы правильно сказали, есть соревнование юрисдикций — объявить что-то первым. Криптодолины в Швейцарии либо в Австралии — все как-то хотели позиционироваться. Каждая страна хочет первой предъявить свои амбиции на ту или иную платформу — и все гонятся за технологиями.

Что может Казахстан предложить? Мы хотели бы быть своего рода «регуляторной песочницей» — не становясь какой-то экзотической юрисдикцией, а именно в фарватере тех регуляторных экспериментальных практик, которые уже есть. Кто лучший в мире? В мире лучший обычно — там Силиконовая долина; в нашей части мира — это юрисдикции Лондона и Сингапура, они максимально дружественны всем инновациям, в том числе и финтеху, но при этом достаточно строгие. Не так чтобы «делай все что хочешь» — но и не так чтобы «давайте запретим все, что можно»; они где-то в разумной середине, которой мы и хотим придерживаться.

В том числе путем создания «регуляторной песочницы», где на реальных данных можно исследовать риски, которые несут новые технологии. И соответственно, регулятор, исходя из понимания возникающих рисков, строит свой риск-ориентированный надзор. Это очень важная функция, которую мы хотели бы предложить, стать таким пилотным проектом и для Евразийского экономического союза, и для Центральной Азии.

Здесь очень много сейчас желающих участвовать. Есть такая глобальная «песочница» — GFIN, в которую входят все ведущие мировые регуляторы. Мы тоже к ним присоединились. Опять же, являясь частью чего-то большего, мы можем и протестировать наши компании там и получить доступ к какой-то новой информации. Мы работаем со всеми ведущими компаниями, как VISA International — они сделали программу VISA International everywhere. Мы работаем сейчас с центром Всемирного экономического форума по четвертой индустриальной революции. На самом деле нужен обмен информацией и нужно квалифицированное регуляторное сотрудничество с этими компаниями. Потому что для этих компаний нужно не полное отсутствие регуляции, а, наоборот, наличие проинновационно ориентированной регуляции.

Теперь вопрос — «кто будет это делать?» Конечно, есть определенное постсоветское наследство в виде хорошего человеческого капитала, там IT-университетов, физико-математических факультетов, политехнических институтов — вокруг нас большая IT-индустрия, IT-аутсорсинг-центры существуют. Это Россия, Украина, Белоруссия, все постсоветские страны, Казахстан тоже — у нас все это тоже присутствует. Но нет концентрации всего этого. И мы стали создавать центры, которые поддерживают отличные стартапы, инкубаторы, акселераторы, хабы и так далее. Но особенно важно — определенные программы сертификации и апгрейды университетских и школьных программ. Это движение с двух сторон: с одной стороны, привести ведущих мировых и региональных игроков к нам для того, чтобы они открывали различные лаборатории, с другой стороны — подготовка кадров. То есть в целом мы предлагаем дружественную и бизнес-ориентированную регуляцию.

— Что бы у вас ни получалось в ближайшие пять лет — главный фактор, который вас будет создавать как центр,— это приватизация. Какие планы на ближайшие годы? Давайте, даже на ближайший год.

— Про приватизацию мы говорим уже долгие годы; когда цены на нефть выше $100, разговоры утихают — «ну цены же хорошие, зачем чего-то приватизировать». Когда цены невысокие, говорят — «ну тем более, цены плохие». Есть определенный конфликт интересов у определенных групп. Поэтому наш подход такой: приватизация в случае России и Казахстана нужна не столько для решения бюджетных вопросов, сколько для привлечения реальной международной экспертизы по качественному корпоративному управлению. И в том числе, может быть, для диверсификации инвесторской базы — ничего плохого в этом не видим.

Слава богу, у нас в прошлом году началось с крупнейшей горно-рудно-урановой компании «Казатомпром»... следующий по плану у нас — листинг «Казахтелекома» и его подразделений. А в следующем году для нас самый большой вызов — это, наверное, самое большое IPO за многие годы, IPO «КазМунайГаза» — нашей нефтегазовой компании. Безусловно, будет двойной листинг. И здесь мы с гордостью можем заявить, что мы полностью готовы. И технологически, и инфраструктурно, и с юридической точки зрения, с точки зрения ликвидности. Как раз вот я считаю, что IPO «КазМунайГаза» будет тем критическим элементом в программе.